?

Log in

No account? Create an account
Marya
Lectori benevolo salutem*! Здравствуйте.
Меня зовут Мария Драбович, психолог-консультант, юнгианский психолог и юнгианский сказкотерапевт, специалист по психодиагностике.

Образование: Московская медицинская академия имени И.М.Сеченова, фармацевтический факультет, дополнительная специализация по токсикологической химии; Московский государственный университет имени М.В.Ломоносова, психологический факультет; Санкт-Петербургский Институт Юнга и Московская ассоциация аналитической психологии (МААП) - специализация по аналитической психологии (юнгианский анализ); Институт групповой и семейной психологии и психотерапии, программа "Юнгианская сказкотерапия. Работа с мифом, легендой, преданием и волшебной сказкой, как метод аналитической психологии К.Г.Юнга" (курс О.В.Кондратовой)

Мои профессиональные интересы связаны с аналитической психологией К.Г.Юнга и методом психосинтеза, разработанным Р.Ассаджоли.
Я убеждена, что каждый человек уникален, и имеет право на свой уникальный и единственный путь проживания своей собственной, единственной и неповторимой жизни. Быть может поэтому конкретные и направленные запросы "как мне быстренько починить Х, и не трогайте, пожалуйста, ничего остального" оставляют меня в недоумении - живой человек во взаимодействии с живым и подвижным социумом невозможно "починить", механически заменив "неработающие компоненты". Множество вопросов, от "а чего вы хотите?" до "почему вы решили, что это - неправильно?", и поиск простого и ясного алгоритма превращается в решение многофакторной головоломки "все сложно", которую - вот еще вопрос, нужно ли вообще решать.
И тогда остается просто учиться проживать то, что мы привыкли считать своей жизнью. И делать ее тем, что мы могли бы назвать действительно Жизнью, со всеми ее перипетиями и волнениями, но действительную и настоящую.

Одна из областей моей работы - проживание затяжных тяжелых, кризисных ситуаций, в т.ч. связанных с лечением заболеваний (включая онкологические); возрастные кризисы (включая "третий возраст"); запутанные ситуации, про которые невозможно ничего сказать конкретно, и единственное определение которых укладывается в четыре слова "мне плохо" и "все сложно".

Индивидуальные консультации: очно (Москва), по скайпу или электронной почте.

Связаться можно по телефону 8-916-318-55-30 (есть вероятность, что не отвечу сразу, но если отправите sms с краткой информацией, именем и удобным временем для связи - обязательно перезвоню), или электронной почтой mdrabovich (AT) gmail.com

*Привет благосклонному читателю (лат.)
 
 
Marya
Это эссе - рецензия на своеобразный сборник сказок от его соавтора, художника и мыслителя Стефано Леви Делла Торре. В тексте раскрываются некоторые особенности и закономерности проведенной автором работы со сказкой, а также собственной биографией как мифобиографией; так что читать его оказывается интересно и в отрыве от основного произведения (а по ссылке на оригинал можно увидеть и некоторые иллюстрации к сборнику).

Стефано Леви Делла Торре. Братья Гримм. Отец Золушки и другие истории.
Stefano Levi Della Torre. I Grimm. Il padre di Cenerentola e altre storie

Сказки правдивы, писал Итало Кальвино во введении к "Итальянским сказкам".
Во введении к своей книге с пересказом одиннадцати сказок братьев Гримм ("Отец Золушки и другие истории" [Иллюстрации Стефано Леви Делла Торре], Manni editore, Lecce 2016) Стефания Портаччо пишет:

При входе в сказку рождалось физическое и эмоциональное возбуждение: заплутать в лесах, продолжая лежать на диване в столовой, преодолевать испытания […]. Волшебство вкушать нечто настоящее внутри ненастоящего.

В своем реалистичном содержании сказки – это рассказы воспитания: главный герой являет некие вдохновляющие качества (талант, красота, благородство…), но сперва он незрел и в сложной ситуации. Как будто находится в ожидании открыться другим и самому себе. На пути своего взросления герой встречает противников, которые оспаривают его устремления и роли; встречает магическую помощь "о двух концах", метафора силы в контексте, и только если сумеешь взять ее с нужного, она станет помощью в испытаниях, которые придется встретить лицом к лицу, - чтобы прибыть в итоге на роскошную свадьбу, то есть к взрослению и удовлетворительным отношениям между полами. Сюда входит и поражение противников, тоже через простейшее правосудие - месть. Истории, в которых каждый, будь то мужчина или женщина, может узнать нечто, касающееся его самого.
Read more...Collapse )
 
 
Marya
Давно что-то не приводилось набросать пары строк по прочитанной книге, а так недолго увериться, что я и писать-то разучилась!

Итак, книжка на полке у меня завелась аж по двум причинам: во-первых, ее порекомендовали в какой-то рецензии как психологически достоверную и интересную, особенно в плане встречи человека с сами собой (и как при этом выжить), а во-вторых, она про около-антарктические широты, путешествия и выживание, а эта тема меня завораживает. Словом, столкнувшись с бумажным вариантом, решилась пополнить и без того немалую библиотеку.

Одной из главных приманок в книге стало предисловие. То, что автор, Изабель Отисье, известная яхтсменка, путешествовала в том числе в одиночку, попадала в переделки – и благополучно из них выбиралась… И награды за ее уже литературное творчество, которое она посвятила предмету, для нее знакомому… Словом, определенная гарантия качества. Да и рецензия, опять же…

Историю в книге можно рассмотреть под разными углами. Фабула – как два великовозрастных ребенка, которые в современном мире по недоразумению считаются взрослыми, очутились на необитаемом острове, и что из этого вышло. Само повествование разбито на две части: Там и Здесь, каждую из которых читателю предложено прожить вместе с главной героиней.

Read more...Collapse )
 
 
Marya
11 May 2018 @ 02:50 pm
Пьер Мария Боначина. Дилетант
Pier Maria Bonacina. Il Dilettante


Psicosintesi N 29 Aprile, 2018

Любитель – тот, кто наслаждается*, смело вступая в действия, идя навстречу знаниям, культуре, с пониманием, что никогда не достигнет вершины. Вершина всегда будет там, в отдалении, недостижимая.
В психологии, и особенно в Психосинтезе, верной позицией в деле познания Человека является позиция любителя. Каждый случай бытия Человека, каждая его мысль, каждая субличность, каждая тревога – ни что иное как символ, чьи трактовки продолжаются и По Ту Сторону.
"Все, что происходит, есть символ" (И.В.Гёте)
Сама Жизнь, а, значит, и земная жизнь человеческого существа является символом.
"Все – символ и аналогия! Ветра порыв и ночная прохлада – все суть иное чем ночь или ветер: тени жизни и мысли. Все, что мы видим – нечто иное." (Ф.Пессоа)
Реальность обнаруживается за чередой символических покровов, последний из которых никогда не будет поднят.
Read more...Collapse )
 
 
Marya
18 March 2018 @ 04:48 pm
Кто любит, по определению всегда является объектом, поскольку проживает самого себя как "вещь", в отношении которой другой поддерживает собственную базовую свободу. Тем не менее, влюбленный испытывает не одну только потерю собственной субъектности, ведь его опредметили, но и желает быть объектом и, желая другого человека, его в свою очередь считает собственным объектом. Таким образом тот, кто любит, постоянно проживает это базовое противоречие, этот динамический конфликт, спровоцированный желаниями быть субъектом и быть объектом.

Альдо Каротенуто. Эрос и Патос, с.59
 
 
 
Marya
14 March 2018 @ 10:15 am
"К примеру, мой сын Джейсон, когда был маленьким, какое-то время был убежден в существовании неких черных вдов, которые хотели его убить. И вечерами мы должны были очень тщательно укутывать чем-то его ноги под простыней таким образом, чтобы черные вдовы не могли до них добраться. Прошло шесть месяцев и проблема исчезла, и он дал себе отчет, что никакой угрозы от ядовитых пауков не было.
И на нас это действует сходным образом. Мы можем делать то же самое. В какой-то момент мы можем вырасти и дать себе отчет, что проблема в действительности не была таковой.
Ассаджоли, когда работал со мной, проделал ровно то же; ведь в те свои 27 лет я главным образом работала над отношениями со своей матерью.
Я рассказала Ассаджоли свой анамнез, из которого следовало, что я годы, годы и годы работала над проблемой своей матери. Он ограничился тем, что взял в руку сочинение, где я изливала историю своей жизни, затем отложил его и сказал: "ты действительно счастливица!", и я на него разозлилась. "Твоя мать дала тебе лучшую подготовку, какую только могла, чтобы выполнять работу, которую ты сейчас собираешься делать". В тот самый момент я забыла о проблеме. Вот то, что он сделал для меня. Естественно, у меня не было возможности долго поддерживать то состояние, но в любом случае в нем появилось значительное отличие."

Диана Уитмор (Diana Withmore)

Отсюда
 
 
Marya
08 March 2018 @ 10:50 pm
[...] Ружмон* утверждает: "Препятствие (...) и сотворение препятствий для любви двух героев (...) - это всего лишь необходимая отговорка на пути страсти, или же оно связано со страстью куда более глубоким образом? И для того, кто доискивается самых глубин мифа, не оказывается ли оно самим предметом страсти? (...) все-таки любовная страсть, фактически, создает несчастье. Общество, в котором мы живем, и чьи нравы в основе своей не изменились, к этим отношениям на протяжении веков относит любовь-страсть, в девяти случаях из десяти облеченную в одежды прелюбодеяния (...) Утверждать, что любовь-страсть фактически означает прелюбодеяние и значит настаивать на реальности того, что наш культ любви маскирует и преображает одновременно; значит вытаскивать на свет то, что этот культ скрывает, отвергает и отказывается называть, чтобы даровать нам страстное расставание с тем, что не осмеливались завоевывать. (...) Для того, кто судит о нашей литературе, прелюбодеяние оказалось бы одним из наиболее примечательных занятий, которым посвящали себя люди западного мира: немного поместилось бы в список романов, которые не давали на это хотя бы намека (...) без прелюбодеяния что осталось бы от всей нашей литературы?" (De Rougemont, 1939) Явно наша психологическая сила состоит именно в способности противостоять тому, что противится росту, и в тот момент, когда удается взять препятствие, вместе с ощущением присутствия энергии преодолеть его - это еще и момент, когда психика осознает себя. Когда я совершаю нечто, что не должен бы делать, то я не нахожусь на главной дороге, а предпочитаю открывать для себя собственный путь, и тогда осознаю собственное существование. Я не следую безопасной тропой, на которой указано направление движения, а иду по дороге, где не существует указателей, по пути, который прокладываю я сам: в тот момент я действительно чувствую, что существую, потому что не служу никому кроме себя самого; но именно потому, что я принял на себя ответственность за ориентирование, осознанность обязательно проходит через опасения и страх потеряться.
Ницше говорил, что в любви прежде всего присутствует страх, который дает расти. Любовная иллюзия показывает красоту другого, а страх толкает размышлять, искать, угадывать, то есть стремиться проникнуть в реальность по ту сторону видимого. Страх выполняет движущую роль, роль сознавания. Уже Платон (Пир) говорил об Эросе как о сознании. Любовь возбуждает страх, поэтому то, что представляет другой, нужно постоянно истолковывать; и это измерение бесконечно, потому что полное истолкование стало бы концом той живой силы, которая толкает меня к другому. Мы можем говорить, что любовь и страх всегда идут вместе, потому что в них есть первичность того, что не познается, потому что они задействуют очень простые уровни, не только лишь пробившиеся сквозь сито разума: они нас захватывают, властвуют над нами. Я придерживаюсь мнения, что, когда этого страха не хватает нашему любовному измерению, оно закончилось, или никогда не существовало. Тут я бы говорил, что человеческое существо познает самого себя на опыте, когда удается преступить. Если носителю запрета выходит преодолеть его, человек становится предметом обсуждения, но только в тот момент он получает представление, что значит быть человеком и по-настоящему живым. Это распространенное ощущение, что в одиночестве, когда отсутствует возможность такой активации нашего воображения, мы чувствуем, что у нас есть тело, но оно словно чужое, как если бы противостояло громадной инертной массе; словно каждое движение стоило бы нам всех затраченных усилий, и мы были не в состоянии оплатить этот счет, не было сил погасить его. Вот: когда у нас становится меньше возможностей быть активными в собственном воображении, мы чувствуем себя лишенными сил. Это чувство, которое приносит, или должно приносить больше ужаса, чем то, что внушает авантюра по истолкованию другого, со всем ее риском и перспективой, что предприятие не выгорит до конца. Между прочим, этот риск - одна из причин, почему в сфере любовного измерения мы обращаемся к "магическому благословению": советоваться со звездами, или гадалкой, или подбрасывать монетку в воздух, или спрашивать И Цзин - вот обережные ритуалы, которые призваны удержать тревогу отношений с другим. Но не стоит завидовать тому, кому нечего спрашивать у звезд или И Цзин: мы изменяемся психически, становимся психическими существами только когда неподчинение правилам и тревога, которую оно порождает, вынуждают нас обратиться к благословляющим ритуалам. И остается жаловаться, что "достиг предела", порицать "несчастную судьбу", когда любовный опыт, кажется, оборачивается лишь разочарованием. Фразы вроде "Будь проклят тот день" или "Сколько лет я потерял рядом с тобой" по-настоящему оскорбительны: тот день безусловно был счастливым, и годы, прожитые с того момента, не только не были потеряны, но оказались наиболее полезными для нашего существования. Сколько всего есть в тревоге, отмечающей поворотные моменты любовной истории, чтобы подозревать, что она составляет основу каждого жизненного человеческого переживания.

Альдо Каротенуто. Эрос и Патос, с.35-37


* Дени́ де Ружмо́н (фр. Denis de Rougemont, 1906-1985) — швейцарский писатель, философ и общественный деятель. Наиболее известна книга Ружмона «Любовь и Западный мир» (1939), в которой европейский гуманизм связывается с идеей христианской любви и мифом о Тристане и Изольде.
 
 
Marya
03 March 2018 @ 06:19 pm
[...] Любовное измерение всегда приносит с собой смертельную тревогу и, в связке с ней, обостренное чувство вины. Глубинный психолог объясняет это чувство вины - и каждодневная работа с пациентами постоянно являет ему подтверждение правомерности этой интерпретации - фактом, что мы встречаем неразрывно связанные переживания, дополняющие, но трагичным образом противоречивые: запрет и неповиновение. Сейчас является общим местом слышать, и даже горячо защищать идею, что в любви становятся свободнее; но факты гласят об обратном: любить и быть любимыми означает рано или поздно встретиться с запретами от тех людей, которые находятся вокруг. Наш любовный энтузиазм всегда переживается другими как опасное, дестабилизирующее проявление, которое может поставить под угрозу структуры и схемы их отношений.
Тот, кто от первого лица проживает перемену, сопровождающую любовный опыт, знает, что он выносит на обсуждение лишь status quo*, хотя общество уже видит в подобном изменении недопустимый мятеж, и потому пускает в ход запрет, принуждая любящих к неповиновению, которое на самом деле является нарушением человеческих законов, некоторые из которых стремятся лишь сохранить и стабилизировать, предотвратить эти побеги в дальнейшем. Каждый раз, когда случается отвергнуть, посредством рационализации, любовный опыт, происходит ничто иное как подчинение уже интериоризованному коллективному закону. Каждый из нас вобрал эту структуру, которая отказывает в свободной жизни желанию, пока в жизни мы подвергаемся постоянным внешним требованиям; и может так случиться, и часто случается, что мы не живем желанием - и воображением, которое пробудило желание - из почтения к внешнему запрету, который отныне роковым образом поселяется в нас, и которого мы даже не сознаем. Скудость, обеднение нашего существования, ничтожность, статичность пропорциональны силе, с которой внутри нас действует подобное препятствие. [...]
Но к чему запрет? Единожды интериоризованный, он служит предотвращению тоски, избеганию ужасного чувства, что на нас охотятся, которое мы испытываем, когда нас застают врасплох требованием делать нечто, что могло бы быть поставлено нам в вину. Чтобы уберечься от чувства вины, мы прибегаем к запрещению, которое, в свою очередь, удерживает на расстоянии неистовство желания; хотя именно желание дает нам силу смело идти навстречу существованию новым образом, войти в соприкосновение с новыми ценностями и новыми значениями. На обыденном языке интериоризованный запрет назвали "голосом разума", но это касается статичного сознания, "базового", прочно заякоренного в безопасной гавани; чтобы отчалить, чтобы плыть и достигнуть других земель, нашему сознанию необходимо "отдать швартовы", рискуя бурями и большой водой на неизведанных маршрутах. Не прибегая к метафоре: сознание, подгоняемое желанием, вынуждено постоянно изобретать значение другого.
Попробуем прояснить, что значит "изобретать значение другого". Сколько раз мы говорили кому-то "Ты ускользаешь от меня", или "Я не могу тебя понять", и сколько нам говорили это, не понимая, что в действительности это именно тот элемент, который запускает процесс развития. В любовном измерении первый опыт - это ощущение препятствия: что-то или кто-то в нас говорит нам, что мы сейчас подвергаемся опасности на территории, которая не является нашей; однако, по странному совпадению, ощущение запрета сопровождается чувством, быть может слабым, скрытым, но отчаянно стойким, обладания смелостью его преступить. [...]

Альдо Каротенуто. Эрос и Патос, с.33-35


* Ста́тус-кво́ (лат. status quo ante bellum — «положение, бывшее до войны», сокращение — status quo) — «возврат к исходному состоянию»
 
 
Marya
25 February 2018 @ 09:38 pm
Возьмем, к примеру, любовь - подразумевая под этим термином чувство, связывающее двух людей, которые желают друг друга в том числе сексуально. Вот случай, в котором модели и параметры, внушенные "нормой" в общепринятом смысле, больше не годятся. Потому что ныне слишком сложно отрицать, что условия, которые здравый смысл упрямо определяет "нормальными" - любовь, длящаяся всю жизнь, двое партнеров, стареющие вместе, продолжая любить друг друга - в действительности столь редки, что на практике представляют аномалию.
Можно говорить, что в любви мятеж "нормы" совпадает с мятежом патологии. Там, где все идет "нормально", мы находимся перед чем-то аномальным. Впрочем, была бы необходима череда столь суровых, столь громоздких правил везде, где ступает любовь, если бы она не была постоянным источником своего рода центробежной силы?
Сколько "нормальных" судеб я смог исследовать, столько я смог обнаружить ненависти и моделей садомазохистских отношений, в которых достигнуто следующее общее правило: любовные отношения держатся на патологической необходимости каждого из партнеров, и каждый из любовников представляет болезнь другого.
Таким образом можно бы говорить, что избранные качества, на которых основывается любовный выбор, являются не "красивыми", а худшими частями личности, теми, которые принадлежат измерению Тени.

Альдо Каротенуто. Эрос и Патос, с.7-8
 
 
Marya
Альдо Каротенуто. Эрос и Патос: Когда любовь - это больше не сон
Aldo Carotenuto. Eros e Pathos: Quando l’amore non è più un sogno

"Il Mattino", рубрика Eros e Pathos, 14 февраля 2005 года (последняя статья Альдо Каротенуто)

Любовь не может принадлежать земному, материальному измерению. Она затрагивает наше существование как легкий бриз, который оставляет внутри неосязаемые и неописуемые, но все переворачивающие чувства. Такой должна бы и оставаться, по сути так и должна быть прожита: как внутренняя сила, которая преображает лицо влюбленного, полностью меняет смысл наших действий, наполняет положительной энергией наши дни. Если действительно хочется отыскать точку соприкосновения между реальностью и иллюзией, движение всегда должно идти от второй в направлении первой. И наоборот, иллюзию можно лишь умертвить понуждающим аспектом реальности. Я не хочу этим сказать, что нужно предоставить открытую дорогу "разделенному безумию", каковым является любовь, но просто что ее жизненную энергию нужно использовать, чтобы последовательно и с большой силой двигать вперед обычную жизнь, оставляя затем пространство чистого безумия в собственной фантазии, маленький проход, чтобы перемещаться по нему из одного измерения в другое. Платон говорил непосредственно об исчерпывающем, подходящем и достаточном выражении для описания той разновидности "восторженного экстаза", жертвами и творцами которого являются влюбленные. Перед любимым влюбленный испытывает чувство невероятной полноты, и одновременно ощущает, что до сего момента жил в состоянии лишения: его присутствие есть источник блага, который, кажется, имеет неисчерпаемые возможности. Кажется, опыт говорит нам – это близость вызывает беспокойство: тот или та, на кого обращается наш взгляд, захватывает нас безвозвратно, сжимая в жарких и подавляющих эмоциональных объятиях. В действительности, любовь живет и питается тем, что происходит в нас, нашим душевным состоянием. Тот, на ком остановился наш взгляд и на кого направилось наше желание, приобретает для нас необычайную значимость: он незаменим, ведь лишь он может вызывать в нас глубинные и необычайные внутренние измерения. По-настоящему, в динамике любовного свидания их захватывает, похищает объект, который, кажется, одарен необычным свойством в точности соотноситься с духовным миром собственного желания. Вот почему состояние влюбленности ставит нас всегда перед чем-то непостижимым. Другой – это Атопос, то есть "неопределимый", потому что его выделение повлекло бы за собой и его познание. На протяжении всей влюбленности попытка расположиться перед тем, что полно тайн и очарования, в действительности представляет попытку перевести эту загадку и эту совращающую привлекательность в знакомый и приемлемый опыт. По сути, так как у любви – и прежде всего у влюбленности – имеются признаки подлинного видения, помимо возможностей следовало бы понять его пределы. Сколь прекрасным и глубоким может быть видение, но само по себе оно не приводит ни к чему, разве что к неподвижности созерцания. Видение нельзя как-то сдержать, но оно может преобразоваться в иное качество жизни. Лишь так начинается тот опасный маршрут, который ведет от образа к его воплощению; путь, который до последнего удерживает нас с перехваченным дыханием. Способный пробудить в нас неудержимые, даже порой отрицательные, разрушительные эмоции, когда дела не идут как бы нам хотелось, когда преграда мешает реализации нашей мечты. С другой стороны, мы не можем говорить о любви, не сознавая опасностей, которые она скрывает. В тот самый момент, когда мы клянемся в вечной любви, мы также отдаем себе отчет, что речь идет о "ложной клятве", которую невозможно исполнить ни при каком исходе. Всему суждено меняться, прежде всего людям; так что у каждого обещания есть благая возможность сменить направление. Но должно ли этого хватить, чтобы заставить нас отказаться от очарования иллюзией? Вероятно, перспектива провала может удержать нас от зова любви? Не верю! Даже пытаясь понять и принять, мы не хотели бы никогда оставить полностью ту иллюзию, которая, обманывая нас, допускает и поддерживает нашу влюбленность, всегда оставляя за собой ностальгический призыв: предвестие нового видения.

via Eldo Stellucci
 
 
 
Marya
27 January 2018 @ 11:08 am
[...] Внутренние поджигатели являются посланниками священников, которые - на основании ассоциаций* - представляют ужасную сторону Матери Церкви, ее обязанность судить и приговаривать; т.е. тех, что непреклонно бдит, чтобы верующие не предавали, а если предадут, то посылают их на костер. Таким образом, за этим саморазрушительным давлением всегда находится мать, которая карает восставшего сына. Дарио говорит: "Моя мать, пусть даже вынимала у себя изо рта хлеб и отдавала нам, не имела жалости. Избрав меня как самого умного, она постоянно указывала мне на успехи других людей, которые, начав в скромных условиях, "достигали". Например, для нее было абсолютно очевидно, что я сдал экзамены; она даже не спрашивала меня об оценках". Его честолюбие также часто соотносится с честолюбием матери, и не может принять поражения. Фоном его действий, в таком случае, является фантазия о всемогуществе, которая, при столкновении с действительностью, заставляет его злиться на себя и других, вызывает непереносимость ситуации, депрессию. Не получается по-настоящему поверить в себя, потому что не получается принять себя как проигрывающего. Все является борьбой и сражением, и он должен быть победителем: таков материнский приказ, который он преступил, но не не совершил истинного кощунства - разрывания связи с матерью.

Аугусто Романо. Мать смерти, с. 170

*В разбираемом сне Дарио находился в огромном зале, где некие поджигатели сперва обливали все спиртом и бензином, затем связали присутствующих (кроме Дарио), чтобы сжечь. Поджигатели были посланниками неких священников высшей Матери и в финале сна приглашали Дарио присоединиться к ним. Но он думал от нее сбежать.
 
 
Marya
20 January 2018 @ 11:59 pm
[...] [Дарио] впервые с безусловной ясностью выразил следующую идею: невроз стал "библейским наказанием" за то, что он осмелился смотреть на мир сверхчеловеческой красоты и силы, мир абсолютного света, который он испытал в отношениях с Аурелией - остановку времени, ощущение силы, отношения я "богиней", рай земной. Он чувствовал себя бесконечно выше мира обычных смертных. Когда его прогнали обратно, он воспринял это как ужасный приговор: абсолютная свобода обернулась угнетением, сила - бессилием, и так далее. Прежде все было светом; после - мир стал абсолютной тьмой.
В некотором смысле все верно. Столь велико обаяние бессознательного, сильны и опасны его чары. Ностальгия по прошлому парализует; прежде всего - ностальгия по мифическому прошлому, предшествующему истории человека. Я вспоминаю слова Юнга: "Смерть эта не есть враг внешний, но личное и внутреннее стремление к тишине и глубокому покою небытия, о котором он имеет ясное представление, к всевидящему сну в изменчивом и струящемся море вещей и времен".*
Когда Дарио охвачен ностальгией, до него невозможно донести, что попадание в то, что он зовет "изгнанием", является - может являться - шагом вперед, прогрессом, и что изгнание из рая стало, в конечном итоге, достижением (хотя и горьким).

Аугусто Романо. Мать смерти, с. 170


* К.Г.Юнг. Либидо, его метаморфозы и символы
 
 
Marya
[...] Если мы посмотрим на его личную историю, то заметим верность матери, которая сохранилась по-существу нетронутой, вопреки обидам и непониманию, которые приберегла для него мать. Дарио не хватило фундаментальной инициации: той, которая противопоставляет сына матери, и позволяет ему, пусть с тревогой и страхом, судить ее, оказаться таким образом на уровне, где юное Я познает на опыте время своего одиночества и свободы. Проблема Дарио - как всеобщая проблема - располагается в основании большого архетипического противопоставления: материнского и отцовского, тьмы и света, земли и духа, бессознательного и сознания. "Орестея" изумительным образом показывает этот конфликт между матриархатом и патриархатом, между верностью крови - и признанием высшего правосудия. Орест - герой и жертва этого конфликта. Он убивает мать, чтобы отомстить за отца, и тем самым утверждает новый порядок, в котором признается превосходство мужского мира и, следовательно, - в психологических терминах - ценности сознания. Но материнское право ужасно: "Мать - это изначальная сущность; она является частью видимого мира до мужчины-породителя"; материнское право восходит к материи, это "право материальной жизни, право земли, из которой жизнь ведет свое происхождение"; и напротив, отцовское право - это "право нашей нематериальной, бестелесной природы" и показывает таким образом относительное освобождение от бессознательных сил.
Противостоять - значит уклоняться от того, что в нас самих нас ужасно завораживает, от самих темных корней нашей жизни. Поэтому, когда мы проливаем материнскую кровь, тут же появляются Эринии, мстительницы, у которых нет иного приговора кроме смерти: через их действие материнское право раскрывается еще и как "кровавое и свирепое право".
"Смотри: разбудишь свору мстящей матери!".* "Ни сила Аполлона, ни Афины мощь / Спасти тебя не смогут. Всеми брошенный, / Бесславно сгинешь, не узнавши радости. / Эй, жалкий призрак бледный, пища демонов./ ... Живой ты жертвой будешь, не заколотой. / ... Но когда человек, вот как этот беглец, / Прячет руки, преступно пролившие кровь, / Мы правдивым свидетельством тем, кто погиб, / Пособим и с убийцы за боль мертвецов / Полной мерой потребуем платы."**
"У самой пролитой крови есть - она является - гласом - голосом крови! - который и есть проклятие".
Но Аполлон отвечает: "Дитя родит отнюдь не та, что матерью / Зовется. Нет, ей лишь вскормить посев дано."** "Орестея", именно потому что представляет переход от одной формы существования к другой во всем его драматизме (но это очень схематичный способ показать реальность: по-настоящему нужно бы говорить не о переходе, а о сосуществовании, которое в любом случае приносит трансформацию предшествующего порядка), утверждает новый принцип: возможность искупления вины и, следовательно, "освобождение от магического автоматизма" ("...Ведь материнская / Кровь пролилась, увы! / Ее не соберешь: земля впитала.") Долог путь Ореста среди тьмы и опасностей, пока Эринии не обратятся в Эвменид, благословляющих богинь-защитниц плодородия.
Во сне*** Дарио, наконец, переходит к прохождению испытания (театральное представление), в котором занят не лично, а лишь исполняет роль, в реальном действии, в ходе которого убивает Ужасную Мать. [...] Помимо прочего, для Дарио отделиться от этого комплекса, так сказать, снова получить право материнства по отношению к самому себе - позиция, в которой ему определенно было отказано материнским запретом.
Этот сон - определенная веха в истории Дарио. Но путешествие может быть еще долгим. Как я уже говорил, не достаточно убить мать: предстоит вытерпеть Эриний и выдержать их проверку. Не сказано, что вина уменьшается. Как написал Нойманн: "...вина, ощущаемая Эго, исходит от страданий бессознательного. ...истцом является не Эго, а в некотором смысле прародители мира, само бессознательное. Только преодолевая чувство вины, Эго-сознание может осознать свои подлинные ценности; только тогда может отстаивать свою позицию и одобрять собственные действия. ...герой, [который разделяет прародителей мира,] утверждает жизнь в полном свете сознания даже в ситуации конфликта."****

Аугусто Романо. Мать смерти, с. 166-168


* Эсхил. Плакальщицы (хоэфоры), вторая часть тетралогии "Орестея"
** Эсхил. Эвмениды, третья часть тетралогии "Орестея"
*** В рассматриваемом сне клиент видел себя в роли актера, которого пригласили исполнять роль в трагедии Эсхила "Агамемнон", и после, уже вне театрального контекста, он представлял Ореста и убивал мать (неопределенную мифологическую фигуру) и Эгисфа.
**** Э.Нойманн, Происхождение и развитие сознания
 
 
Marya
[...] Фигура жены тут указывает на пробуждение в нем [Дарио] более "спонтанного" и "естественного" поведения, которое в аналитических отношениях позволяет струиться чувству признательности и любви. Женщина платит заметную сумму*, т.е. вкладывает заметное количество либидо в контакт. Даже, говорит сон, если бы это зависело от нее, платили бы больше (цифра больше, чем я ожидаю), то есть увеличился бы аффективный вклад в отношения. Платить больше - это также компенсация по отношению к холодности, к меньшей вовлеченности Дарио. Жена платит больше, потому что Дарио платит меньше. Чего Дарио не понимает, что именно эта символическая оплата гарантирует результативность отношений, то есть их взаимность. Путая символическое вознаграждение и конкретную оплату, Дарио впадает в двусмысленность думать, что деньги, которые он действительно мне дает, являются эквивалентом моего интереса к нему. Если они и являются традиционным эквивалентом хронологического, так сказать "пустого", времени наших сессий, то никак не соотносятся с тем другим временем - "полным" временем - которое располагается внутри первого и которое сделано именно нашими реальными отношениями. Дарио раздражается на жену еще и потому, что также не верит в наши отношения (и в возможность спасения, которое они содержат): полагает их хрупкой иллюзией, которую нужно защитить от вторжения того, что он называет реальностью. Кроме того, [...] для него войти в личные отношения означало долгое время властвовать или находиться под властью. [...]

Аугусто Романо. Мать смерти, с. 59

* В этом сне рядом с клиентом (Дарио) возникает его жена, которая платит доктору "заметную сумму" за сессию. Дарио, заметив это, чувствует безудержное раздражение. Видя это, доктор возвращает деньги, но затем берет их снова по настоянию Дарио, засчитывая излишек в счет оплаты следующей сессии
 
 
Marya
16 December 2017 @ 01:27 pm
[...] Что крайне докучало Дарио, так это спокойствие электрика*, и то, что он не отвечал на его вопросы. Порой анализ - это долгое нахождение рядом, и в итоге преимущество имеет тот, кому удается выдерживать выпады другого не реагируя, пока тот не утомится. Иногда такими становились мои отношения с Дарио. Позже сам Дарио сказал мне, что я хорошо "держу удар", и что это приводило его в отчаяние, потому что пока он предъявлял мне свои симптомы и мотивы, почему больше не стоит жить, я оставался спокойным и даже предлагал подробно обсудить сон. Не могу сказать, чтобы я был по-настоящему спокоен, ведь ситуация мне казалась действительно тяжелой. И хотя во сне Дарио видел меня как того, кто не дает ответа, я думаю, что порой слишком много говорил и давал ненужные объяснения. Очевидно, именно этого больше хотел Дарио, так как объяснение, интерпретация, интеллектуальная беседа позволяли ему держаться на расстоянии от чувств. И потом, это не только вопрос чувств; основная трудность - принятие жизни в ее мнимой или настоящей абсурдности, без дальнейшей необходимости схем и подтверждений, без возражений. Это труднее всего. Он хотел приходить ко мне как к консультанту. Как мне однажды сказала одна пациентка: "Я намеревалась прийти к вам, как прихожу к бухгалтеру или адвокату. Ты представляешь ему проблему, и он дает тебе техническое решение". Дарио тоже всегда переоценивал технический аспект анализа, полагаю, отчасти защищаясь, ибо до тех пор пока есть техника, нет человека. Временами несколько навязчиво он прямо-таки пытался свести беседу к абстрактным и общим темам: что такое невроз, каковы критерии исцеления и так далее. [...]

Аугусто Романо. Мать смерти, с.54-55

* В разбираемом сне клиента его аналитик возник в образе электрика, которые безмолвно ходил по дому и без объяснений переставлял предметы обстановки
 
 
 
Marya
10 December 2017 @ 10:06 pm
[…] Символика паука сразу отсылает к образу пожирающей Матери. У паука выделяют несколько основных характеристик. Первая из них – это его работа как неутомимого и производительного ткача […]. Являясь строителем замысла, паук занимает пространство и упорядочивает его; упорядочив, его определяет и завладевает им; там, где была пустота, появляется прочная и правильная форма, судьба. Но поддерживающий замысел является также подавляющим (известно ведь и отрицательное значение слова "замысел", как в выражениях вроде "замышлять недоброе"). Элиаде в другом контексте явно указал на крайне двойственный характер ткачества. В некоторых мифах солнце – это космический ткач и его часто сравнивают с пауком. Бог "ткет" мир, но именно поэтому населяющие его существа не могут считаться свободными: "нить, которая связывает их с Создателем, удерживает их в жизни, но еще и в зависимости". Луну тоже понимали за огромного паука, который прядет судьбу и так овладевает временем. У паука ткачество не заканчивается, так сказать, в самом себе; паутина – это смертельная западня, призванная уничтожать; способ уничтожения – пожирание, то есть отбирание жизненной сути у завлеченного в сеть. Пожирающая Мать в самом деле та, что вновь завладевает жизнью.

Аугусто Романо. Мать смерти, с.31
 
 
Marya
20 November 2017 @ 10:25 pm
[...] Диалект превращается в язык, если на нем стремятся выразить по-настоящему большие чувства, а не просто воспроизвести местный колорит, история и культура создаются через поэтические формы и стиль. [...] (Э.Сичилиано, "Жизнь Пазолини", с. 117)

…если попытаться выглянуть за пределы темы непосредственно и конкретно языка…

Местность говорит на своем. Быть может, это пока еще не язык, и даже не диалект – так, региональные особенности, связывающие воедино тех, кто здесь родился, кто причастен к истории.
Человек говорит на своем. Это еще не язык, просто слова обретают свое значение, фразы – дополнительный, понятный только ему одному смысл. Пусть для прочих это не более чем развлечение, неграмотность, жаргон, и труда будет стоить доказать даже самому себе, что это твой, собственный язык, отвоевать само право называть это языком, право присваивать словам собственные значения.
Каждый человек видит за словами разное, свое. Быть может, поэтому столь сложно договориться о четких определениях в сферах, далеких от цифрового выражения, и столь натужно и нелепо выглядит попытка придать математическую точность явлениям, которые ближе искусству, поверить гармонию алгеброй и предписать в дальнейшем придерживаться установленных стандартов и критериев.
Возможна ли независимость, отдельность, индивидуальность – без обретения собственного языка?
Ценность придается местным диалектам, которые сохраняются, которым придаются словари и посвящаются экспедиции, утрату которых оплакивают.
Кто будет оплакивать утрату языка, от которого человек отказывается добровольно, только чтобы выглядеть как другие, говорить как другие, как предписывают правила, ни коим образом не быть смешным и нелепым, лишь бы ненароком не показаться простофилей и деревенщиной, чужим. Иным. Кто вынуждает нас плыть "в тренде", потоке и среде разом, говорить на неком универсальном языке, зачастую трансформирующемся в жаргон "для своих", повторять за другими слова, становящиеся из откровений общими местами, не наполненными собственным смыслом. Даже если они некогда были откровениями.
И до чего сложно – попытаться расслышать собственный голос и свои смыслы. Выделить из общего шума и понять их ценность. Наполнить слова звучанием и страстью, и попытаться написать ими свою собственную историю, сочинить свои песни и сотворить собственные мифы.
И быть может через это увидеть и утвердить себя, отдельного.
 
 
Marya
Затмение отцов. Интервью Луиджи Зойя
L’eclissi dei padri. Intervista a Luigi Zoja

Под редакцией Даниэле Баликко

Вторая часть статьи вышла 20 сентября 2011.

Окончание; перевод первой части см. здесь.


Питер Пауль Рубенс (и мастерская). Похищение Гипподамии (Битва лапифов с кентаврами) (1636-38) Музей Прадо

Один из мифов, над которыми вы сейчас работаете, и который очень хорошо показывает двойственность мужской идентичности - это миф о кентаврах.

Read more...Collapse )
 
 
Marya
Элена Морбиделли. Любовь отрицаемая, любовь обретенная, любовь завоеванная
Elena Morbidelli. L'amore negato, l'amore ritrovato, l'amore conquistato

Psicosintesi N 25 Aprile, 2016

Я решила поразмышлять на тему Любви, этого вечно исследуемого жизненного магнита, потому что отметила: каждый год, стоит наступить последнему вечеру тематического курса, как собирается все, что поднялось, и всегда наружу выходит общее чувство пустоты, внутренней пустоты, связанной с чувством нелюбимости, или любимости скверной; из этого рождается глубокое чувство одиночества, и если мы хорошенько об этом подумаем, не связан ли поиск любви с глубинной необходимостью заполнить эту пустоту? Это одиночество, которое рождает мурашки в утробе?

И обратная сторона ответственности того, кто нас родил, воспитал, выучил, которая не всегда соотносится с тем, кто нас по-настоящему любил: к примеру, мать может родить, но не любить; и отец может учить, но не любить; и, напротив, порой дедушка, тетя, брат, даже человек совсем посторонний семье, к примеру, учительница, становятся единственной эмоциональной связью, к которой мы всегда обратимся памятью, с волнением и благодарностью.

За пределом этих ситуаций, в некой точке развития начинается возмещающий, утешающий (более или менее сознательный) поиск кого-то, кто нас любит, поскольку такого не было и мы бы хотели чтобы было. Желание быть любимыми физиологично, в противном случае род человеческий не существовал бы, но для некоторых оно может породить западню, ловушку, в которой, раньше или позже, сгинут все романтические увлечения, которые остались таковыми, поскольку ограничились прикосновением лишь к поверхности Планеты Любви. Исследовать любовь во всей глубине – это путь, на котором мы должны противостоять прежде всего самим себе; погружаясь в наиболее темные части личности, в наши страхи, в наши навязчивости, в наш эгоизм и, куда более важная вещь, признание нашей хрупкости и человеческого несовершенства. И напротив, сколько раз отношения основываются на демонстрации другому, кто из двоих сильнее, кто могущественнее, у кого экономическая, социальная или культурная власть.

Read more...Collapse )
 
 
Marya
08 July 2017 @ 11:28 pm
Элена Морбиделли. Право существовать
Elena Morbidelli. Il diritto di esistere

Psicosintesi N 27 Aprile, 2017

Название этой заметки родилось из восклицания, которое вырвалось у меня в момент большой усталости. Я намеренно использую это слово, "усталость", ибо термином стресс часто злоупотребляют, будто преувеличивая все то, что стоит за ним. По-моему, сказать "я устала" вместо "я в стрессе" означает с уважением обратиться к усилиям наших мозга и тела, и к физиологии нашей жизни, особенно к ограниченности наших сил.

Итак, однажды я очень устала, чувствовала себя отягощенной множеством задач, физических и умственных, которые как балласт затягивали меня в своего рода депрессивную тину. Это чувство захватывало меня не впервые. Внезапно, из самого нутра поднявшись к горлу, наружу вышло это восклицание: "Но я тоже имею право существовать!". Почти сердитое; как если некто, или нечто, заставлял меня следовать не моему образу жизни!

Меня сопровождало чувство "внутренней обиженности", и я размышляла над этим выражением, "право существовать". Сердитость превращалась в усиление гнева и бессилия. Почему бессилие? В действительности никто не заставлял меня делать то, что я собиралась делать… никакого принуждения. Почему я заставляла себя действовать таким образом, когда на деле никто (кроме меня самой), не просил меня об этом? Бессилие, которое я замечала, порождалось мной; я была бессильна управлять некоторыми своими частями, во власти чувства вины, чувства долженствования, и увы, в самой глубине, также вкрадчивого желания, жажды, поиска любви и одобрения… Опять?
Эх, да! Личный психосинтез не прекращается никогда, и именно когда кажется, что оборот карусели внутри нашей личности завершился, и ослабляешь усилие, рискуешь отлично навернуться. Некоторые части уже были мне знакомы, встречались, но очевидно они не были хорошо интегрированы между собой и требовали большей заботы и понимания.

Итак, важно вновь подняться, увидеть обо что мы споткнулись, взять себя в руки и проделать еще круг на внутренней "карусели", чтобы встретиться с этим снова, снова... и снова.

Но должно же быть что-то хорошее в том моем восклицании. Право существовать.

Read more...Collapse )